ОБЩЕСТВО

(М., “ТЕРРА”, 1998)

Бердяев, будучи мистиком и сторонником апофатической теологии, высмеивает теологию рациональную (катафатическую), выводящую свои положения из Слова Божиего. Стоит ли говорить, что Бердяев органически не приемлет протестантизм. Особенно он ополчается против кальвинизма, в котором прозорливо усматривает принципиального антипода своих воззрений.

1. ПОЗНАНИЕ

Бердяев полагает, что для получения рациональных знаний о Боге нам нужно непременно возвыситься над Богом, делая Его объектом познания. Однако это вовсе не обязательно. Бог Сам милостиво дает о Себе знание, открывая Себя. Это знание дано нам в Его Слове (Библии). Мы изучаем Библию, обретая то знание о Творце и Его творении, которое Ему угодно дать. Из Библии мы постигаем, что наш мир создан как единая система, имеет единые законы. Единство мира указывает на единого Творца. Бердяев, отвергая подобный путь постижения Бога, предпочитает мистическое бессознательное воспарение (“философское познание, преодолевающее объективацию и относительность, корнями своими погружено в бессознательное и восходит к сверхсознанию”, с.29), вместо познания Слова Божиего он ищет откровений его собственного духа.

Бердяев пишет: “Познание есть великое дерзновение. Познание есть всегда победа над древним, изначальным страхом, ужасом. Страх делает невозможным искание истины и познание истины” (с.30). Нетрудно понять, что древний, изначальный страх и ужас, о котором говорит философ, – это страх и ужас перед Богом, Творцом-Вседержителем. Поэтому Адам, следуя Бердяеву, вкусив запретный плод и нарушив тем самым волю Божию, дерзновенно победил древний изначальный страх и ужас.

Вряд ли христианам уместно восторгаться великими дерзновениями подобного рода. Мы все же предпочтем оcтаться со своим страхом пред Богом и с ужасом нарушить Его волю. В этом нас весьма поддерживает Писание: “страх Господень будет сокровищем твоим” (Ис.33:6; см. также Пс.110:10; Пр.1:7; Пр.9:10; Пр.15:33; Пс.54:20; Иер.44:10; Мал.3:5). Пусть страх Божий сделается началом нашей мудрости (1Кор.8:13; Иер.32:39-40).

2. ОБЩИЕ ВОПРОСЫ ЭТИКИ

Бердяев – певец свободы человека, и такой свободы, над которой не властен даже Творец. Вот что он пишет: “Нравственная жизнь всегда предполагает свободу, нравственная оценка всегда стоит перед свободой. Свобода же никогда не может быть лишь в познаваемом, она должна быть в познающем, как основа бытия” (с.30).

Однако Бердяев не приемлет этику, основанную на установлениях Божиих. Он полагает, что “Этика есть дерзновение в творческих оценках” (с.31). Но как же тогда, спросим мы, относиться к Слову Божиему? скажем, к Десяти Заповедям? Может ли наша этика быть дерзновением в творческих оценках предписаний Бога? Получается, что сегодня мы можем принять Заповеди за высший стандарт, а завтра подвергнем их творческой переоценке, то есть уценке. Именно к этому нас подбивает философ, предлагая воспарить в бессознательное, лишь бы не оставаться со скучным долгом выполнения нудных предписаний.

Бердяев нам возражает: “у верующих вера иногда слишком легко им досталась” (с.262). Дескать, атеисты страдают, в муках ищут разрешения своих нравственных проблем, а верующие как-то легко все получают: и саму веру в Бога, и нравственные евангельские нормы, которые принимаются ими не для мучительного обсуждения и оценок, а для выполнения. Бердяев хлопочет за порядочных и культурных атеистов. Для них он пытается сотворить христианство, приемлемое их атеистическому пониманию, атеистическим моральным установкам.

Бердяев полагает, что “В основании этики лежит нравственный опыт” (с.31). Не Слово Божие, а личный нравственный опыт. На основании моего личного нравственного опыта я составляю себе этику. А мой сосед составляет свою, на основании своего опыта. А какие-нибудь, как сегодня говорят, отморозки – свою. Содом и Гоморра именно так и жили – согласно своему нравственному опыту, со своей собственной этикой и методами познания. Вопреки Бердяеву, кальвинисты призывают поступать наоборот: принять этику, данную Богом, и жить в соответствии с ее принципами. То есть жить благочестиво и богобоязненно.

Однако Бердяев такую позицию принять не может по причине того, что “априоризм в этике есть, в сущности, отрицание нравственного опыта” (с.31). Не спорим с философом. Именно так и есть. Таково, например, наше кальвинистское мировоззрение. Кальвинисты заранее согласны со всем, что говорит нам Бог (Пс.31:8). Мы принимаем Божий стандарт, а не проверяем его на соответствие своему нравственному опыту. Бердяев думает нас напугать: “Нормативная этика всегда тиранична” (с.32). Что ж, кому-то руководство Словом Божиим кажется тиранией. Но мы с этой тиранией вполне согласны, ибо Слово Божие для нас – светильник на пути к Царству Небесному. Более того, кальвинисты благодарят Бога за то, что у них есть стандарт человеческих взаимоотношений. Для человека будет лучше, если его с самого детства научат поступать правильно, – к примеру, любить ближнего, как самого себя. Не дожидаясь, пока он сам, методом проб и ошибок, приобретет свой собственный нравственный опыт.

3. ТЕОЛОГИЯ

Бердяев иронически относится к теологии катафатической, рационально формулирующей христианское учение. Он не одобряет подобный рациональный подход: “Единственный верный путь есть путь интуитивного описания духовного опыта” (с.263). Как видим, он утверждает превосходство духовного опыта своей духовной жизни над постижением Слова Божиего. Бердяев убежден, что даже теософия (!) превосходит рациональную теологию: “Над наивно-реалистическим пониманием Бога возвышалась только мистика, которая находила другой язык, и христианская теософия” (с.263).

Итак, перед нами два пути познания Бога. Путь первый: осмысленное постижение Слова Божиего. Но этот путь, как свидетельствует Бердяев, приводит к кальвинизму. Неизбежно приводит, подтвердим мы, надо лишь быть последовательным. Путь второй: мистика и соответствующее ей апофатическое богословие. Богословие, которое строится на основании откровений духа. Заметьте, традиционное учение о миротворении Бердяеву не нравится. Это и понятно, ведь в Слове Божием философу тесно. Он легко дышит лишь тогда, когда вырывается на простор своих фантазий. Вот что у него выходит: человек может вынести зло и муку жизни не благодаря помощи, заступничеству и утешению Бога, скорого помощника в бедах, а лишь потому, что у человека есть какая-нибудь тайна.

Теперь рассмотрим, что собственно говорит Бердяев о проблеме зла. Философ не приемлет традиционную христианскую трактовку о Промысле Божием, согласно которой все происходящее в этом мире Господь Бог использует ко благу Своих детей, неукоснительно исполняя Свой план (Рим.8:28).

Говоря о происхождении зла, Бердяев следует воззрениям старых немецких мистиков, и прежде всего он благосклонен к сочинениям Якоба Беме.

Как счастлив наш философ! Он снимает с Бога ответственность за свободу человека. Только вряд ли Вседержитель будет благодарен Бердяеву за выставление Его в таком виде. У Бердяева Бог вынужден творить из негодного материала, превращаясь из всемогущего Творца в какого-то прораба, вечно недовольного качеством завезенных стройматериалов. Хотели как лучше, а получилось безобразие и общая трагедия: “Это есть подлинная трагедия, трагедия не только мира, но и Бога” (с.39). Более того, эта свобода не только не зависит от Бога, она еще, коварная, и какая-то непроницаемая: “свобода, от Него не зависящая. Бог-Творец всесилен над бытием, над сотворенным миром, но Он не властен над небытием, над несотворенной свободой, и она непроницаема для Него” (с.39). Освободив Бога от ответственности за свободу, Бердяев неизбежно попадает в ловушку, из которой ему можно выбраться, лишь признав Бога бессильным: “Миф о грехопадении рассказывает об этом бессилии Творца предотвратить зло, возникающее из несотворенной Им свободы” (с.39).

Интересно бы спросить, мысль о бессилии Бога тоже входит в сокровищницу апофатики? Право, лучше мы продолжим постигать Слово Божие на путях катафатической теологии, чем возносить хулу на Всемогущего Творца. Но Бердяев успокаивает нас насчет своих апофатических придумок, ведущих прямиком к пантеизму (и более того, делающих Самого Бога носителем зла. Ведь Бог, по Бердяеву, тоже рождается из Ничто, в этом Ничто есть свобода, свобода неразлучна со злом, и т.д.), и вот как он это делает: философ в привычной для него манере обвиняет во всем теологию катафатическую: “Правда пантеизма относится к Божеству апофатического богопознания. Но ложь пантеизма в том, что он переводит истину мистической апофатической теологии на язык рациональной катафатической теологии” (с.42). Как красиво говорит философ: правда пантеизма, ложь пантеизма... Вы только попробуйте мне в глаза объявить о моем пантеизме, и я вам достойно отвечу: да, это есть, но ваши рассуждения о нем – это ложь пантеизма.

Бог соделал человека свободным, говорит нам Писание. Бердяев высмеивает такое обычное христианское учение о свободе: “Свободу, через которую тварь склоняется ко злу, тварь не от себя имеет, она получила ее от Бога, т.е. в конце концов она детерминирована Богом. Свобода есть роковой дар, который делает роковой участь человека. Совершенно невозможно все это рационализировать и выразить в категориях катафатической теологии. Традиционная катафатическая теология и ведет к атеизму добрых, движимых нравственным пафосом. Обычное теологическое понятие о свободе нисколько не снимает с Творца ответственности за зло и муку мира” (с.38).

* * *

Мы согласны, что человек может творить, находясь вне норм морали. Этому во все времена предостаточно подтверждений. Но христианин вовсе не обязан от подобного творчества приходить в восторг и следовать подобным рецептам.

Так почему же восстает Бердяев против обычного учения о свободе воли? Дело в том, что оно мешает ему обойти нелюбимую нормативность, закон вообще: “Свобода воли совсем не есть источник человеческого творчества, она есть источник ответственности и возможности наказания. Учение о свободе воли создано специально для закона, оно носит нормативный характер” (с.53); “Человек свободен в смысле творческого соучастия в деле Божьем, в смысле творчества добра и в смысле творчества новых ценностей. Это принуждает нас строить этику, которая творчески понимает добро и нравственную жизнь. Надчеловеческого и внечеловеческого идеального добра и идеальных ценностей, неподвижных и вечных, не существует” (с.53-54).

Бердяев сообщает нам о человеческих ценностях, успокаивая, что ничего иного в области морали и не существует. Надо лишь творчески понимать добро и нравственную жизнь. Говоря это, философ подает нам сигнал: я не хочу жить по вашим (хотя бы и библейским) нравственным нормам.

Энергия, творчество!! Все остальное не имеет значения, все остальное мелко. Философу-мистику скучно с христианами, продолжающими говорить о долге, об ответственности перед Богом и своим ближним, о цели, данной нам (по Бердяеву, навязанной) Иисусом Христом. Творческое существо Бердяева считает, что такая цель есть порабощение. Бердяеву более, нежели нравственная жизнь, приемлем источник творческой энергии художника, хотя бы и совершенно беспутного. Философ будет восторгаться тем, что выходит из всего этого беспутства, уверяя себя и других, что Богу более угодно измызганное, как сказал бы поэт Есенин, творчество, а не благочестие и послушание. Впрочем, это давний спор между христианами и сторонниками гуманистической точки зрения, господствующей в нашем ХХ веке, веке гуманистов и безбожников.

* * *

Бердяев полагает, что человек не может иметь ответственности пред Богом, поскольку у него отсутствует свободная воля. Но свободная воля человека вообще-то ограничена многими факторами. Например, я не могу летать, жить под водой. Для того же, чтобы мне принять решение о каком-либо предмете совершенно свободно, я должен знать все об этом предмете, учесть все обстоятельства. Иначе я рискую не знать чего-либо существенного о предмете, относительно которого я хочу принять свободное решение. Вот простенький пример. Я принимаю решение купить ботинки. Посмотрел, выбрал. Свободно выбрал, никто не понуждал. Через неделю оказалось, что у этих ботинок совсем неважнецкие подошвы, да и клей совсем не держит. О, если бы я знал раньше, что эти ботинки никуда не годятся!

Как видим, дело во многом зависит от того, насколько мы знаем то, что хотим избрать. По сути, человек всегда стоит перед этой проблемой, поскольку он не обладает полнотой знания. Но дело даже не в этом. Мы ответственны пред Богом не потому, что мы свободны, а потому, что мы – Его творение.

Перейдем к понятиям Бердяева о Боге. Здесь есть над чем поразмыслить. Например, о том, в какого же Бога верит интеллектуальная Россия, по крайней мере ее часть, идущая вслед за русскими религиозными философами?

Бердяев ополчается против всего того, что говорит Библия о Боге как абсолютном Владыке, то есть то, что мы обыкновенно понимаем под словом “Господь”. Бердяев называет это социоморфизмом (перенесением понятий о человеческом обществе и государстве на Бога). “Это верно, что человек создает Бога по своему образу и подобию, как некогда создавал богов” (с.257). “На Бога были перенесены социальные категории господства и власти, что и было дурным социоморфизмом. Но поистине Бог не есть ни господин, ни властитель” (с.257).

Итак, социоморфизм Слова Божиего. Ветхий и Новый Заветы, говорящие о действительной, реальной власти Бога, согласно Бердяеву, не должны восприниматься всерьез... Бердяев полагает, что “Рабство твари связано с монархическим понятием о Боге, которое свойственно низшим и нехристианским формам богопознания. Монархическая идея Бога есть идея самодержавного властелина. Это есть аспект Бога, предшествующий христианскому откровению” (с.40). Между тем наш Господь Сам определяет Себя как “Царь царей и Господь господствующих”. Получается, что Откровение Нового Завета для Бердяева есть прежняя форма нехристианского богопознания.

Здесь, прямо скажем, неточно. Мало-мальски наставленный в Писании христианин знает, что Писание говорит об эмоциях Бога лишь условно, для того, чтобы передать нам отношение Бога к неисполнению Его установлений.

Бердяев пишет: “к Богу не применимы никакие наши понятия. Мы можем мыслить о Боге лишь символически и мифологически” (с.41). Наши понятия не могут быть применимы, – утверждает философ и предлагает пользоваться символами, желая как можно дальше развести понятия о Боге и наши человеческие понятия об ответственности перед Ним. Ведь все, что связано с ответственностью, Бердяев объявляет социоморфизмом.

Бердяев уповает на символы (понимая события как символы), будто символы способны превзойти язык. Но язык есть царь символов, и не уступает никакому иному символу в передаче каких бы то ни было понятий. Язык – это дар Божий, как раз и данный человеку для того, чтобы человек выражал свои понятия о Творце. Точно так же и Библия дана для того, чтобы мы черпали из нее истинные понятия о Боге, исходя из рационального, а не символического (надеемся, читатель нам верит, что мы помним о библейских метафорах, аллегориях и притчах) осмысления текста Слова Божиего.

Бердяев же уверен, что из Библии не следует выводить понятия о Боге, поскольку Библия содержит о Нем наши (человеческие) понятия. Здесь мы усматриваем принципиальное различие между Бердяевым и кальвинистами, которые считают, что Бог открывает Себя в Своем Слове, действительно, посредством понятий, доступных человеку, но это нисколько не означает, что такие понятия ложны. Например, Бог говорит о Себе как о Всемогущем Властителе. Разумеется, мы это понимаем, исходя из своего представления о властителе и всемогуществе, но это не означает, что наше понятие будет ложным. И в этом следует видеть проявление милости Божией по отношению к человеку.

Итак, мы полагаем, что посредством Библии Бог дает людям истинное знание о Себе. Да и зачем было бы давать Библию, если из нее возможно вывести лишь мифы и символы, которые всякий будет толковать по-своему? Наше мнение таково: если мы будем мыслить о Боге только посредством мифов и символов, это уведет нас от истинного Бога Библии, и мы непременно создадим своего собственного бога. Что и подтверждает пример Бердяева: “Бог есть incognito в мире, и с этим связана свобода человека” (с.261-262). Так господин Бердяев проходит мимо Ветхого и Нового Завета, где буквально на каждой странице повествуется о том, как наш Бог действует в этом мире... Бог Бердяева совершенно незаметен. Это и неудивительно, ибо такого бога и не существует вовсе.

Понятно ли, что хочет сказать Бердяев? Ему не нравится быть человеком, созданным для прославления Бога. Он видит себя консультантом, обогащающим познание Бога своими сочинениями. Неудивительно, что философ в который раз неодобрительно отзывается о катафатической теологии. Ее выводы ему весьма неприятны. А выводы эти таковы: надо исполнять волю Божию.

Грехопадение Адама у Бердяева становится чуть ли не благородным поступком дерзновенного человека: “Человек отверг мгновение райской гармонии и целостности, возжелал страдания и трагедии мировой жизни, чтобы испытать свою судьбу до конца, до глубины. Это и есть возникновение сознания с его мучительной раздвоенностью” (с.48). Не спрашиваем, как человек мог возжелать страдания и трагедии мировой жизни, ничего не зная о них. И о судьбе, испытуемой до конца, он тоже ничего не знал, и вообще не слыхал ни о чем подобном... ибо не читал он философских трудов Бердяева. Библия говорит, что Адам знал Бога и знал, что все находится в Его руках. Знал до тех пор, пока диавол не поколебал его уверенность во всеведении и всемогуществе Творца.

Для нас важнее всего то, что Бердяев полагает Библейский рассказ о грехопадении не описанием реального события, а мифом (хотя и полезным для человека): “Миф о грехопадении страшно возвышает, а не принижает человека” (с.50). “Миф о грехопадении есть миф о величии человека. Но теологическое учение о первородном грехе нередко принимает форму родовой теории наследственности, в силу которой человеку предается заразная болезнь предков” (с.51). Философ посмеивается над доверчивыми теологами, всерьез воспринимающими Слово Божие, которое утверждает, что грех был передан от Адама всему человечеству (Рим.5:12).

* * *

Бердяев не считает, что грех, вошедший в этот мир, серьезно исказил человека. Вот что он пишет: “Если бы не существовала наряду с низостью и высота человека, то никогда не дошел бы он до идеи Бога и не имел бы силы воспринять откровение Бога” (с.257). Библейские христиане полагают иначе: сам человек может дойти только до идеи какого-то бога-творца, но знание об истинном Боге явлено нам в Откровении. Правильное восприятие его есть также милость Божия.

* * *

Как видим, у Бердяева отсутствует понятие о греховности человека. Поэтому он восторгается возможностями творческих способностей человека, а особенно перспективой обожения. Кальвинисты же полагают, что даже в состоянии славы человек не будет равным Богу. Человек будет знать несравнимо меньше Бога, будет обладать несравнимо меньшими способностями, силами. Человек, как бы Бердяев этому ни противился, все равно останется т-в-о-р-е-н-и-е-м.

Протест Бердяева и других сторонников обожения против библейского учения о человеке выдает их грех ненависти к определенному Богом положению человека. Но, восставая против предназначенных человеку места и роли, они восстают против Того, Кто это место и эту роль предназначил. Поистине, им ненавистно быть творением Божиим. Не хотим быть творением! Это некультурно, нецивилизованно! Неприятное положение человека как творения, зависимого от Творца, терзает их сердце и мешает свободному течению их мысли о дерзновенном творчестве. В самом деле, что за свобода, если все в руках Бога? Нет, такое учение им не подходит. Они сами хотят быть богами. Но история показывает, что когда человек создает свои собственные законы и нормы, делая себя богом, то нормой в конечном итоге становится беззаконие. Поскольку истинный закон один, и это – закон Божий.

----------------