на первую страницу    теологический листок

ОБЩЕСТВО

“РЕФОРМАЦИЯ”

______ТЕОЛОГИЧЕСКИЙ

ЛИСТОК________ Общества “Реформация”

№ 2 Февраль 1999

Говорят, что в иных недавно образованных общинах буквально чуть ли не с первого собрания совершают Евхаристию. И призывают всех подходить. И даже чуть ли не насильно предлагают. И ведь подходят! Самые разные люди, молодые и старые, верующие и неверующие. Подходят и причащаются. Однако, как странно все это.

Хорошо, мы можем понять торопливость миссионеров: им надо организовать общину и поскорей отчитаться. Но местные-то служители о чем думают? Хотят, чтоб все было как у людей? Как же, и мы не хуже других, и у нас церковь... вот и Причастие провели. Некоторые признаются: боимся обидеть посетителей, рассердить отказом.

Но неужели не ясно, что вседоступность Св. Причастия приводит к тому, что Церковь перестает исполнять установление, данное через ап. Павла: “Да испытывает же себя человек, ... Ибо, кто ест и пьет недостойно, тот ест и пьет осуждение себе, не рассуждая о Теле Господнем“ (1Кор.11:28-29). Можно ли давать драгоценную Святыню, которая вверена народу Божиему, всякому, кто припишет себя к христианам? Неужели за это мы не несем ответственности перед нашим Господом?

Кальвинисты убеждены, что к Св. Причастию следует допускать крещенного человека лишь после годичного изучения догматов христианской Церкви (Катехизации) и свидетельства человеком своей веры перед общиной (Конфирмации). И полагаться здесь надо не на мнение людей или их эмоции, а на Устав, который должен быть разработан в соответствии с Библейским учением.

Братья, имейте мудрость! Если вы желаете встать на путь правильного устроения Церкви, не торопитесь с Причастием. Пусть другие занимаются чем хотят, а вы будьте послушны Слову Божиему. Бойтесь Бога, а не того, что могут уйти обидевшиеся невежды и гордецы. Те, кто ушел потому, что их не допустили к Причастию, все равно не остались бы с вами. Знайте, что дождавшиеся законного допуска к Причастию, останутся с вами до конца. И так держитесь, и так подвизайтесь за веру Евангельскую и за Церковь Христову.

БЕДНЫЕ ЛЮДИ

Я – человек бедный, как и многие, живущие вокруг меня. Но я, в отличие от них, уже могу признать свою бедность: да, я живу в скудости и едва свожу концы с концами. Странно, но это понимание далось мне весьма нелегко. А ведь, кажется, нужно было лишь поразмыслить и признать... посмотреть, как говорят, правде в глаза. Мне надо было осмыслить себя. Кто я такой, каково мое место в жизни? Могу ли я принять его и что я могу сделать для улучшения моего теперешнего положения?

Сегодня я научился не стесняться своей бедности, хотя и не выставляю ее напоказ. В этом меня утешает Писание. “Богатый и бедный встречаются друг с другом; того и другого создал Господь” (Пр.22:2).

Значит, моя бедность дана мне Богом, и ее надо достойно вынести. Поэтому я спокоен. Не злобствую, обвиняя каких-либо правителей или злых людей, не хожу на митинги поддерживать бунтовщиков и смутьянов.

Я никому не завидую и не мечтаю о вещах, которые предлагаются для обеспеченных людей. Мне не стыдно сказать: я не могу себе позволить это купить. Стыдно выдавать себя за того, кем ты не являешься. Библия говорит: “Иной выдает себя за богатого, а у него ничего нет” (Пр.13:7).

Библейская мудрость позволяет мне делать правильный выбор, правильно поступать. И мои друзья не будут огорчены, если в моем доме их угостят лишь кофе и печеньем. Ибо и они думают так же, как и я: деньги надо в первую очередь отложить на образование детей, на старость, и на покупку необходимых вещей.

Более всего я не люблю брать в долг. Никогда не знаешь, получишь ли деньги вовремя. Что тогда я отвечу тем, у кого занимал?

Я больше не рассчитываю на государство и на его госзаботу. Никому вообще неизвестно, что будет завтра с этим государством, с его пособиями, пенсиями, с его образованием и здравоохранением. Я знаю лишь одно: завтра, что бы ни случилось, я все равно буду обязан заботиться о своей семье, о своих близких...

Мои дети прекрасно понимают ситуацию. Они знают, что их родители – люди небогатые. Поэтому они не требуют дорогих вещей и не упрекают нас за то, что мы не можем дать им всего того, чем пользуются их сверстники из обеспеченных семей. Я рад, что они им не завидуют и не пытаются отомстить. Я учу детей: если вы хотите выбраться из бедности, помогите семье. Только пусть ваш труд будет честным. “Лучше немногое с правдою, нежели множество прибытков с неправдою” (Пр.16:8).

Я не ухожу от реальности. Не мечтаю о случайном и скором прибытке. Но я делаю все возможное, чтобы по милости Божией улучшить свое положение. Я надеюсь на милость Божию и на свои силы. Поистине, сегодня наша семья работает много, как никогда. Мы забыли о праздном времяпровождении, расстались с прежней беззаботностью и легкомыслием.

Я рад, что в этом нас поддерживает моя Церковь, которая учит нас взрослой жизни, – жизни мужественных людей, следующих за Христом. В собрании народа Божиего я нахожу поддержку и понимание.

Всеволод Никитин

Н.А. Бердяев “О НАЗНАЧЕНИИ ЧЕЛОВЕКА”

(М., “ТЕРРА”, 1998)

1. О назначении человека. (Опыт парадоксальной этики), с.20-254.

2. Экзистенциальная диалектика божественного
и человеческого, с.254-357.

“Мне не следует обращать свое слово к таким людям, которые, зная Христа только по имени, желают тем не менее считаться христианами. Но разве это не дерзость – похваляться Его священным Именем, когда к Нему приобщается только тот, кто истинно знает о Нем по слову Евангелия? Св. Павел говорит, что человек может получить истинное знание, только если он сумеет “отложить... ветхого человека, истлевающего в обольстительных похотях,... и облечься” во Христа (Еф.4:22,24). Тем самым обнаруживается, что эти люди совершенно неправомерно притязают на знание Христа и наносят Ему тяжкое оскорбление, какие бы красивые слова не слетали у них с языка.”

Жан Кальвин, “Наставление в христианской вере.”

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

1. ПРОСВЕТЛЕНИЕ ПРОТИВ ИСКУПЛЕНИЯ

Бердяев отрицает понимание жертвы Христа как жертвы искупительной, освобождающей верующих в Него от наказания за грехи. Он называет такое понимание юридически-судебным.

Бердяев пишет: “торжествовало унизительное для Бога и для человека судебное понимание христианства и искупления, превращающее религиозную жизнь в судебный процесс” (с.256); “Старое рабство сказалось в судебном понимании искупления, в переживании отношений между Богом и человеком, как судебного процесса” (с.258); “Таково унизительное и для Бога, и для человека понятие искупляющего значения крови: Христос вместо нас испытывал страдания за наши грехи, Бог принес в жертву Своего Сына, чтобы получить сатисфакцию за грехи людей, и т.д. Грехопадение понимали как непослушание. Вводились нелепые идеи, что Бог может быть оскорблен. Искупление основывалось на идее justitia vindicativa” (с.260-261); “Этому противоположно более высокое, так называемое физическое или мистическое, понимание искупления (св. Афанасий Великий). Очищенное богопознание должно признать таинственность, непостижимость распятого Бога, т.е. Бога нуждающегося” (с.261); “Только так и можно понять тайну Искупления, если не понимать ее юридически-судебно” (с.39); “Божественная жертва, божественное самораспятие должно победить злую свободу ничто, победить, не насилуя ее, не лишая тварь свободы, а лишь просветляя ее. Только такое понимание божественной мистерии не делает этику атеистической. И пусть не говорят, что это пантеизм” (с.39-40); “Если бы даже не было грехопадения, то все равно было бы воплощение Сына, раскрытие Бога в жертве любви, т.е. новый космогонический и антропогонический момент” (с.45).

Итак, получается, что для Бога и человека унизительно, что Бог, будучи праведен и справедлив, примиряется с грешником лишь через Сына. Далее, Бердяев пишет, что нелепо полагать, будто Бог может быть оскорблен. Однако, непонятно, чем лучше его собственное утверждение о Боге, Который нуждается, скучает и тоскует.

Бердяев не признает искупление в смысле взятия Христом наших грехов, и переводит спасение из этики в онтологию. Темное зло просветлено через распятие, божественное самораспятие покоряет порочную меоническую свободу путем просвещения ее изнутри, без насилия, оставляя свободу. Бог преобразует природу, которая поначалу согласилась быть хорошей, а потом, как говорится, взяла свои слова обратно, и Богу приходится снова заниматься творением, улучшать его. Несовершенство сотворенного мира вынуждает Бога пойти на отчаянный шаг: заложить в строительный материал Собственного Сына. Вот такая строительная теория, сдобренная приправой из рассуждений о таинственности и непостижимости.[1] Несовершенный мир указывает на несовершенного Творца, не могущего все сотворить, сразу как следует. Приходится доводить до кондиции, перестраивать...

Теперь обратим внимание читателя на рассуждения Бердяева о пантеизме. Бердяев строго-настрого предупреждает, что не надо ему говорить о его пантеизме. Только вот беда: говори или не говори, а пантеизм Бердяева все равно остается пантеизмом.[2]  

“Для этики искупления и благодати не существует двух лагерей, не существует праведников закона, чистых. Ложно само искание гарантий спасения (Лютер, Кальвин, баптизм). Ложно сознание себя пребывающим в лагере спасенных и избранных. Идея ада, о которой речь еще впереди, связана с этим разделением мира на лагерь добрых и на лагерь злых. Законнически-фарисейская мораль легко побеждает евангельскую, ибо ее легче исполнить и исполнением чувствовать себя оправданным. Эта законнически-фарисейская мораль побеждает и в христианском аскетизме, который так часто ведет к охлаждению сердца. Но благодатная евангельская мораль раскрывается в потрясениях жизни, в важных и значительных событиях, к которым закон неприменим” (с.107).

Хотя Бердяев и говорит о евангельской морали, верить ему не следует. На самом деле он имеет в виду мораль не евангельскую, а свою собственную – мораль дерзновенного творчества. Он говорит о ложном искании гарантий, забывая о том, что верующему и не надо их искать. Они ясно представлены в Слове Божием: человек спасается по вере в Иисуса Христа. Вера – гарантия спасения. “Не оставлю тебя и не покину тебя” (Евр.13:5), – говорит Господь верующему. Бердяев же рекомендует не обольщаться гарантиями, разрывая связь между Словом Божиим и нашей верой этому Слову. Но что предлагает философ? Он советует обратиться к морали, которая раскрывается в потрясениях, в важных и значительных событиях. Если у вас случится важное и значительное событие, вам и закон не понадобится, утешает нас философ. Как это славно! Я теперь могу вообще отставить закон, поскольку любое событие в своей жизни обязательно назову важным и значительным. И наш философ мне ничего не возразит, потому что у меня, по его же совету, вместо нормативной этики – дерзновенное творчество. А такой этикой я все оцениваю так, как пожелаю... Вот какие новости Бердяев сообщает Богу и нам.

Все это весьма похоже на бунт Бердяева против библейских положений о спасении, о грешниках, о рае и аде. Поскольку Бердяеву не хочется следовать Слову Божиему, он обвиняет христиан, что они неправильно это Слово понимают. Бердяев полагает, что рай может существовать лишь при условии отсутствия ада и вечных мук. Для него все отравлено, если даже одно существо пребывает в аду. Для настоящего культурного человека такое положение дел в духовном мире неприемлемо.

Вполне возможно, что подобная мысль Бердяева будет созвучна гуманистическим представлениям иных российских интеллигентов, традиционно забавляющихся религией, но у нее есть один недостаток: она возводит хулу на Творца, Который недвусмысленно возвещает нам о рае и аде. И говорит о том, что одни будут в раю, а другие пойдут в вечную погибель. Бердяев полагает, что творчество человека может преодолеть подобное положение дел. Творчеством можно преодолеть установления Божии относительно рая и ада. У Бердяева этика искупления и этика творчества одинаково ведут в царство Божие.

В этом пункте с Бердяевым весьма солидарен другой русский философ – Н.О. Лосский: “Также исключительно ценно утверждение Бердяева о том, что учение об ужасных муках ада, безнадежных и вечных, имеет садистский характер. Нельзя сформулировать никакую теодицею в отрыве от учения об апокатастазисе или всеобщем спасении” (Н.О. Лосский, “История русской философии”, М., “Высшая школа”, 1991, с.318). Лосский дерзает говорить, что мы, христиане, держащиеся Слова Божиего, имеем садистское учение и, более того, спокойно пребываем в нем. Взамен библейского учения о Боге он, чтобы никого не обидеть, предлагает теодицею, выдумывающую приятного бога всеспасения. Но мы говорим: наш Бог – такой, каким Он является со страниц Писания, а не со страниц философов, опирающихся на свои фантазии и мечты.

Бердяев полагает: “Русской религиозной мысли XIX века делает большую честь, что она всегда относилась отрицательно к судебному пониманию христианства. [...] Элемент жестокого понимания христианства можно найти [...] в кальвинизме, в учении о предопределении, в учении об аде” (с.258).

За что же такая честь отечественной религиозной мысли? Русская религиозная мысль XIX века не поняла библейского христианства, и потому не смогла помочь обществу, когда общество стало весьма нуждаться в практическом совете: что делать? Ведь это трагедия, а философ почести готов воздавать. Русские мыслители капризно отворачивались от повседневности, презрительно называя ее серой магией. Начав с пренебрежительного отношения к закону Божиему для народа, закончили пренебрежительным отношением к ответственности за народ, о котором они так много говорили.

К сожалению, и сегодня российская религиозная мысль большей частью еще блуждает в поисках истины, не веря, что истину можно обрести только на путях постижения Слова Божиего.

2. ПРЕДОПРЕДЕЛЕНИЕ

Как неизбежно приводит к кальвинизму постижение Слова Божиего методом катафатического богословия, так апофатическое богословие Бердяева, доведенное до логического конца, неизбежно приводит к язычеству, разве что в христианских одеждах.

“Рок и есть то, что связано с меонической свободой, с изначальной тьмой, с Ungrund’ом. В мире действуют три принципа – Промысел, т.е. сверхмирный Бог, свобода, т.е. человеческий дух, судьба, рок, т.е. природа, осевшая, отвердевшая из меонической, темной свободы” (с.44).

Бердяев говорит о роке, о судьбе, действующей в этом мире, что, согласитесь, соответствует религиозным воззрениям Древней Греции, Востока, а не тому, чему учит Слово Божие. Поэтому библейскому христианину всегда будут ближе слова Кальвина, говорившего в соответствии с Писанием: если миром правит Бог, то в мире нет места судьбе.

Когда мы говорим о том, что все в руках Бога, нам не обойти молчанием одно кардинальное библейское положение: предопределение Божие. И если благодать понимать по-библейски (Бог, в полном соответствии со Своим неизменным планом, суверенно воздействует на человека, духовно возрождая его), то нельзя не заметить неразрывную связь, существующую между предопределением и благодатью. Бердяев эту связь заметил, но она ему не нравится, и он ищет выход: “Если благодать действует на человека без всякого участия его свободы, то получается учение о предопределении. Единственный возможный выход есть признание несотворенности, т.е. нетварности свободы, ее вкорененности в ничто” (с.46). Именно так. Мы весьма благодарны Бердяеву за подобную постановку проблемы: либо библейское высказывание о предопределении, либо фантазии о вкорененности свободы в ничто. Но в любом случае прозвучит хвалебная песнь, прямо-таки виватный кант кальвинизму.

Посмотрим же, что приходится изобретать философу, чтобы обойти предопределение Божие: “Парадокс в том, что свобода человека, без которой нет творчества и нет нравственной жизни, не от Бога и не от тварной природы. Но это и значит, что свобода не сотворена и вместе с тем не есть божественная свобода. [ ...] Такой же парадокс представляет отношение свободы и благодати. Благодать не только не должна умалять свободу человека, насиловать и лишать свободы, но должна увеличивать свободу человека, давать высшую свободу” (с.46); “Благодать же исходит от Бога, а не от человека и не означает обращения человека к Богу, победу самого человека над злом и тьмой, не есть ответ человека Богу. С этим связана ошибка Кальвина [...]. Бессильный характер человеческой свободы и нечеловеческий характер благодати составляют неразрешимый парадокс. Тайна Христа-Богочеловека есть разрешение парадокса свободы и благодати, но она не поддается рационализации. Теология рационализирует эту тайну и этим лишает ее смысла, а не сообщает ей смысл” (с.46).

Бердяев говорит об ошибке Кальвина и приписывает ему утверждения о том, что благодать исходит от человека и что человек сам побеждает зло и тьму. Это нас весьма изумляет, ибо трудно сыскать мнения более противного учению Кальвина. Но это только часть обвинения. Бердяев еще обвиняет Кальвина в том, что человек по благодати обращается к Богу, делается способным отвечать Ему. А это уже занятно, поскольку как раз именно об этом говорится в Писании, как в Ветхом, так и в Новом Завете. Вот почему и Кальвин пишет об этом. Эта двойственность обвинений отражает двойную тактику противников кальвинизма: в споре с кальвинистами они либо идут против библейской аргументации, применяемой кальвинистами, либо перетягивают спор на поле мистики и тайных откровений. Второй метод для них куда более предпочтителен: всегда легче выпустить мистический газ, не поддающийся рационализации, чем опровергать библейские положения. Да и выглядит не так неприлично.

* * *

Приведем еще несколько высказываний Бердяева, показывающих, как его отрицание всемогущества и всевластия Божия приводит к признанию действия в мире иных сил, прежде всего случая. Дело понятное: когда допускается случай, то случай становится господином мира. Бердяев с этим и не спорит. У него случай играет огромную роль, что на деле лишь есть завуалированное признание господства случая над Творцом.

“В этом нашем мире действует не только Бог, но также рок, необходимость, случай” (с.260); “Человек и мир подчиняются неотвратимой необходимости в результате ложно направленной свободы. Случай же, играющий огромную роль в жизни, есть как бы потерянность и беспомощность человека в множественном мире, в котором действует огромное количество неуловимых, не поддающихся рациональному учету сил. Несчастный случай, который представляется нам совершенно бессмысленным и жестоким, и означает, что мы живем в падшем мире, в котором нет Божьего управления целого” (с.260).

Когда же мы спрашиваем Бердяева, а как нам быть с утверждением Писания о постоянном Божием управлении миром, то есть Промысле Божием, он с завидным упорством отвечает: “Обычное понятие Промысла взято из управления государством” (с.260) и делает вывод: “Лишь страшной запуганностью человека объясняется то, что примирились с учением Кальвина о предопределении. Более высокое и освобожденное сознание должно признать человечность Бога. Иначе тот, кого идолопоклоннически именуют Богом, есть дьявол, а не Бог. Бога, как и человека и мир, нельзя иначе понять, как через оценку, оценка же есть творческая активность” (с.261).

Итак, что же получается? Запуганный Библией человек принимает учение Кальвина о предопределении, а человек, успокоенный Бердяевым, принимает учение о Боге, в котором более человека, нежели Бога, учение о том, что Бога следует оценивать посредством творческой деятельности самого человека.

И еще один залп Бердяева по Кальвину, выстреливающий против всего, что есть в христианском учении: “Учение Кальвина о предопределении к гибели есть reductio ad absurdum. Достоинство его в том, что оно есть последний вывод из учения о вечных адских муках. В этом учении есть рационализация при допущении совершенной иррациональности Божьих определений и Божьего суда. Согласно этому учению, сам Бог создает ад, что так и есть, если Бог наделил тварь свободой и предвидел результаты этой свободы” (с.239). Без комментариев.

3. О БИБЛИИ

Кальвинисты, считая Библию Словом Божиим, полагают ее в основание своих рассуждений о христианском учении. Что мыслит о Библии Бердяев? Он спрашивает:

“Может ли моя вера сохраниться, если историческое исследование, благодаря новым фактам и материалам, научно докажет, что фактов, о которых повествует Священное Писание, не было, что это не исторические события, а мифы, легенды, теологические учения, созданные верующей христианской общиной? [...] духовная религия должна признать, что нет религии выше истины, ибо Бог есть истина и познается в духе и истине” (с.264).

Как видим, Бердяев считает, что Библия, подвергнувшись критическому исследованию, может оказаться содержащей ошибки. Поскольку она содержит историческое, то есть временное. Философ, как сказали бы сегодня, сдает Библию в угоду историческим изысканиям. Это и понятно: для Бердяева, в отличие от Кальвина, Библия не является основой мировоззрения. Он лишь признает ее важность, ведь в ней имеется много хороших и полезных символов:

“человеческие привнесения и искажения считались неотъемлемой частью божественного откровения. Это особенно ясно на Библии, в которой есть религиозный свет и явления религиозного порядка, но очень перемешивались с этим обыкновенные исторические события и искажения ограниченного сознания еврейского народа. Древнееврейское понимание Бога было порождением еще темного сознания еврейского народа, и лишь у пророков происходит возвышение над этим ограниченным сознанием. Так и на Евангелии, в котором рассказывается о событиях метаисторических, лежит печать ограниченности языка и понятий еврейского народа в известный период его существования, в нем лишь прорывается вечный божественный свет. Библия, Евангелие созданы исторически, со всей ограниченностью и запутанностью исторического, но в них излучается и сверхисторическое” (с.265).

По сути, Бердяев не признает Библию Словом Божиим, как делают это кальвинисты, которые вовсе не торопятся объяснять слова Св. Писания о воле Бога и о Его качествах – измышлением темного сознания еврейского народа. Кальвинисты полагают, что Библия есть истинное Откровение Божие, хотя и дано человеку на языке доступных для него понятий. Бердяев же считает, что Библия лишь отражает регистрацию человеком неких явлений религиозного порядка, перемешанных с разными историческими событиями. И тогда становится ясно, почему он ею не дорожит и не желает держаться библейского курса в полете своих фантазий. Разве можно принимать всерьез такую Библию?

И конечно, подобно всем мистикам, неудовлетворенным Св. Писанием, он жаждет новых откровений. На этот раз настоящих, чистых. “Возражать против возможности нового откровения, откровения продолжающегося и завершающего, можно только при статическом взгляде на человека, при допущении совершенной пассивности человека в восприятии откровения” (с.265). Вопрос только в том, кто даст Бердяеву гарантию, что и в этих новых откровениях не будет наслоений и искажений? Даже если бердяевский человек и перестанет быть пассивным, вынудив Бога давать ему откровения. Правда, это уже называется иначе: не откровения, а дача показаний...

* * *

Мы подошли к завершению краткого рассмотрения теологических взглядов Бердяева. В ходе рассуждений мы не оставили без внимания полемику Бердяева с кальвинизмом. Какой можно сделать вывод? Для защиты своих воззрений Бердяев вынужден отказаться от многих догматов христианского учения: о творении, о грехе, об аде, об искуплении. Они не вписываются в его философию. Вместо них он добавляет собственные измышления или вторит немецким мистикам. Но самое грустное, что Бердяев потворствует тем, кто, отвергая аутентичность Библии, ставит под сомнение ее авторитет. Для Бердяева Библия – не Слово Божие. Если же признать Библию Словом Божиим, следовать ей во всем, опираться на ее положения, то мы, как признает сам Бердяев, неизбежно приходим к кальвинизму.

4. О СЕРОЙ МАГИИ

В своей книге Бердяев презрительно упоминает о библейской морали, законе, наконец, о повседневности: “В падшем греховном мире царит das Man, обыденность, принуждающая человека социальность” (с.35). Для Бердяева падший мир вообще ассоциируется с “социальной обыденностью” (с.35). Подобно большинству русских интеллектуалов он протестует против обыденности, ненавидит ее, желает уйти от нее: “Нужно освободить этическую проблему от социального террора” (с.35). Бердяев хочет прикрыться от требований общества своей этикой.

К сожалению, и сегодня для многих и многих россиян повседневность остается презираемой серой магией. Духовные дети Бердяева – наши депутаты, отличительной особенностью которых является отсутствие трезвости и презрение к здравому смыслу. Эти люди готовы заниматься чем угодно, только не прозаическими вопросами устроения нормального государства и общества. Для них это низко.

Мы вовсе не хотим сказать, что в жизни Бердяев был наивным мечтателем, ничего не видящим вокруг себя. Бердяев все-таки кое в чем разбирался. Об этом говорит его верная характеристика многих сторон русской действительности, как дореволюционной, так и послереволюционной. Но в этом как раз и состоит трагизм русской религиозной мысли. Наши мыслители прекрасно видели недостатки традиционного верования, бойко его критиковали, но сами продолжали пребывать в той же самой мистике и апофатическом богословии. А ведь проповедь библейского учения весьма помогла бы стране в решении стоящих перед ней таких непростых вопросов. Впрочем, не снятых с повестки дня и по сию пору.

Возможно, в суждениях Бердяева многое объясняется его прежним увлечением марксизмом. Несмотря на свои заявления о христианстве, в Бердяеве все-таки проглядывает марксист, заявляющий, что человек – сам хозяин своей судьбы, сам может изменить мир по своему усмотрению. Отсюда грустная непоследовательность Бердяева: осуждая преступления советского режима, он призывает видеть в нем знаки богочеловеческого творения, которые он усматривал в социальных изменениях, произошедших после революции.

В качестве приложения мы предлагаем читателю ознакомиться с интересными на наш взгляд суждениями философа Бердяева о России и россиянах из его работы “Философия неравенства”. В ней он весьма здраво рассуждает о положении дел в послереволюционной стране. И замечает много чего дельного. Возьмите хотя бы его высказывания о том, что у нас “нездоровое, ненормальное отношение народа к власти” и “недостаток духовного мужества”. Однако средства, которые предлагает философ, возможно применить, как нетрудно заметить читателю, только на путях кальвинистской мысли, которая в конце ХХ века, по милости Божией, пришла и в Россию. Сегодня мы имеем великолепную возможность применить кальвинизм на практике, начав построение нормального общества, признающего власть Бога.

К сожалению, и в этой работе высказывания Бердяева о Боге довольно далеки от библейских положений. Например, его утверждение о том, что большевики “загубили великий замысел Божий о России.” Замысел Божий погубить невозможно никому, даже большевикам... Однако, мы предлагаем читателю не продолжение критики взглядов философа, но его мысли о России и россиянах, пришедшие к нему после его знаменитой высылки за границу в 1922 году. Что ж, с чужой стороны, как говорится, виднее.

ПРИЛОЖЕНИЕ ИЗ КНИГИ

“ФИЛОСОФИЯ НЕРАВЕНСТВА”

“Исконный русский коллективизм всегда был враждебен культуре, враждебен личному началу, всегда тянул нас вниз, всегда мешал нам выйти к свету, в мировую ширь. Этот коллективизм парализовал у нас чувство личной ответственности и делал невозможной личную инициативу. Коллективизм этот был не новой а старой нашей жизни, остатком первобытного натурализма. Но многие у нас смешивали его с духовной соборностью, с высоким типом братства людей. На этой почве идеализировали русскую общину и т.п. явления русской жизни. С русским коллективизмом связано и отрицательное отношение к праву, смешение права с моралью. Но отрицание права, которое у русских шло справа и слева, есть отрицание личности, порабощение ее коллективу. Право охраняет личность от посягательства на нее злой воли. Право делает свободу человеческой личности независимой от добродетелей и пороков других людей, от их нравственного уровня, от их произвола. Право делает возможной свободу личности даже при существовании зла, при дурной воле людей. Русские смешивают право с моралью и ставят судьбу личности в зависимость от нравственного сознания людей; от их добродетелей. Но есть свобода, которая должна быть мне гарантирована и при порочности людей, и при склонности их к насилиям. Этого никогда не понимало народническое сознание, и правое и левое. Такое отрицание права есть знак ослабления личного самосознания, есть недостаток личного достоинства, есть погруженность в безликий коллектив. Это свойство оказалось роковым для России.”

“Нет в мире народа, который был бы так подвержен этим соблазнам двоящихся и двусмысленных образов грядущего, образов антихристовых, как мой народ, народ русский. Нет в мире страны, которая могла бы так легко сделаться очагом этих соблазнов, как моя страна – Россия.”

”трудно русскому человеку участие в историческом процессе, в творчестве культуры. Он хочет, чтобы поскорее все кончилось или всем, или ничем. Русская народная стихия одинаково находит себе выражение и в черносотенстве, и в большевизме. Крайние правые и крайние левые у нас сходятся, как одна и та же темная стихия, та же смесь неосознанного и извращенного апокалипсиса с нигилизмом.”

“И революция эта имеет прежде всего один горестный и унизительный для русского народа смысл: русский народ не выдержал великого испытания войны.[ 3] Все народы приняли участие в мировой борьбе с тем духовным и материальным багажом, который накопился у них за долгую историю. Русский народ оказался банкротом.”

“Православие много веков воспитывало русский народ в религиозной покорности царю. Самодеятельности и самодисциплины народа православие не воспитало. Вот в чем одна из причин трагедии.”

“Новые души должны прийти, новый дух должен снизойти на несчастную, исстрадавшуюся, погибающую родину нашу. Мало, слишком мало надежды, что вы, люди старого духа, инертной мысли, радикально переродитесь, сознаете вину свою, выйдете из заколдованного круга, откроете глаза свои для восприятия нового света и уши свои для звуков иного мира, непохожего на ваш затхлый, подпольный мир, мир уродливой кружковщины. Многие из вас безнадежны, вы – обреченные, вы так и умрете слепыми и глухими. Новые люди должны прийти в Россию, чтобы творить новую жизнь.”

“Ныне непобедимо более суровое отношение к социальной жизни, более ответственное отношение. Социальная мечтательность есть разврат. Плоды этой развратной мечтательности уже известны. Они всегда были одинаковы. Стремление к отвлеченному социальному совершенству есть нечестивое, безбожное стремление. [...] Человек не имеет права быть наивным и мечтательным в жизни социальной, не смеет распускать своей сентиментальности. Он должен быть ответственным мужем, должен видеть зло и грех, должен научиться различать духов. Слишком дорого стоила ваша мечтательность, ваша сентиментальность, ваша наивность, ваше неведение зла. Будьте суровы, будьте ответственны, познайте зло в огненном испытании. Будьте мужами. Русский народ должен исполнить закон, закон культуры, закон государственности, закон относительного существования на земле. Таков удел грешного человечества. Путь к высшей творческой жизни лежит через закон и искупление. Русский народ – великий, но грешный народ, полный слабости и соблазнов. И ожидание социального чуда есть одна из слабостей русского народа, один из самых больших его соблазнов. Этот соблазн был отвергнут Христом в пустыне. Русскому народу предстоит пройти через суровую дисциплину труда.”

* * *

Как видим, философ предлагает то, над чем всегда и везде трудились кальвинисты. В этом и есть правда кальвинизма. Правда жизни по Слову Божиему, которая, как мы уверены, будет признана и нашими соотечественниками.

------------

[1] Один из нынешних последователей Бердяева, говоря о грехе, и, разумеется, также нападая на юридическую теорию, предлагает воспользоваться старой притчей о собаке, которая лижет пилу, – дескать, грешник подобен собаке, пьянеющей от собственной крови. Юридическую теорию он отвергает и взамен предлагает вот такую причудливую – медицинскую, или, если хотите, ветеринарную.

[2] Сердясь на справедливые обвинения в пантеизме (из-за утверждений, что Бог произошел из Ungrund’а, из Ничто, из которого же сотворил материю), Бердяев обвиняет в пантеизме Кальвина. “Кальвин был крайним врагом пантеизма, но парадоксально про него можно сказать, что он пантеист, потому что принижает человека и умаляет его реальность, и для него подлинное бытие есть лишь Бог и Бог есть все” (с.270). Что тут скажешь? Кальвин следует Писанию, которое говорит: все Им и для Него создано. Но Кальвин не отрицает реальность материи, и обвинение его в пантеизме – неуместная выходка Бердяева, не давшего себе труда основательно перечитать Кальвина. Но это уже вопрос научной этики, а не этики дерзновенного творчества. Впрочем, Бердяев и сам сознает, что хватил через край, и потому стыдливо добавляет, что сказать можно, но парадоксально.

[3] Имеется в виду Первая мировая война. Прим. ред.

Евгений Каширский

Общество "Реформация" открыто всем, кому дороги идеалы великой Реформации XVI века, благотворно преобразившей по воле Бога весь христианский мир. Мы хотим помочь людям постичь христианское учение. Мы намерены направить нашу работу на воспитание и образование народа, способствовать духовному росту каждой личности. Мы молим Господа, чтобы наши соотечественники осознали необходимость создания государства, угодного Богу. В основание такого государства может быть положено только Слово Божие.

По вопросам получения номеров “ТЛ” и других публикаций Общества обращайтесь по адресу: а/я 43, г. Москва, 123373. М.Е. Малахов. \\ Отдел писем: а/я 4333, г. Тверь, 170043. Е.Д. Каширский.\\Справки по тел. в Москве (095) 490-2289, reforma@aha.ru В.М. Лоцманов.

Редактор: Е.Д. Каширский

на первую страницу    теологический листок