на первую страницу   вопросы теологии   оглавление

Великий трактат Кальвина по праву считается классическим изложением протестантской теологии. Кальвин расширял его до тех пор, пока содержание трактата не охватило все пространство христианской теологии. Если по широте тематики он превосходит все прочие богословские произведения XVI столетия, то еще большим является его превосходство с точки зрения порядка и симметрии построения и содержательной обоснованности детально проработанных суждений. В его окончательном варианте практически не видно следов того, что трактат постоянно подвергался дополнениям и перекомпоновке. Однако упорядоченность текста достигнута не в ущерб его убедительности и силе. Это живая, волнующая книга, содержащая призыв, который обращен персонально к каждому читателю. Причина в том, что эта книга красноречиво и энергично излагает то, что в высшей степени волнует самого автора. Вспоминая о своем обращении, Кальвин писал: “Бог смирил мое сердце и сделал его способным учиться”. Вследствие этой глубокой и окончательной перемены он жил и писал как человек, постоянно чувствующий Бога. В начале “Наставления” он впечатляюще развертывает тему: как познается Бог. Вся книга переполнена трепетным ощущением невыразимого Божьего величия, его суверенной власти и непосредственного присутствия среди нас, людей.

Человек, приступающий к шедевру Кальвина с предположением, что мысль автора подобна хорошо отлаженной машине, которая производит и собирает части тщательно смоделированной структуры догматической логики, вскоре обнаружит, что его предположение поколеблено и разрушено. Проницательный читатель быстро осознает, что в этом произведении отражен не один лишь интеллект автора, а все его духовное и эмоциональное естество. Кальвин вполне мог бы отнести к себе фразу, сказанную позднее сэром Филиппом Сидни: “Загляни в свое в сердце – и пиши”. Его пример – хорошая иллюстрация древнего изречения: “Теолога делает сердце”. Можно сказать, что Кальвин не был профессиональным теологом, он был глубоко религиозным человеком, который обладал огромным талантом упорядоченного мышления и подчинялся побуждению выразить на бумаге следствия, вытекающие из его веры. Он назвал свою книгу не “суммой теологии” (summa theologiae), а “суммой благочестия” (summa pietatis). Секрет его умственной энергии в его благочестии. Плод благочестия – его теология, представляющая собой подробно описанное благочестие. Его задача состояла в том, чтобы изложить (говоря языком первоначального заглавия) “полный свод благочестия и всего того, что необходимо для познания учения о спасении”. Совершенно естественно, что в предисловии к своему последнему латинскому изданию он утверждает, что при работе над ним его единственной целью была “польза Церкви, посредством сохранения в чистоте учения о набожности”.

В сознании современного человека слово “благочестие” утратило свой первоначальный смысл и статус. Оно стало вызывать подозрения и наводить на мысли о бессильной религиозной сентиментальности и о ханжестве. Для Кальвина и его современников, как и для древних языческих и христианских писателей, “pietas” было весьма достойным словом, свободным от всяких отрицательных коннотаций. Оно означало достойное похвалы сознание долга и полную доверия преданность семье, стране, Богу. Кальвин настаивает на том, что благочестие – необходимая предпосылка надежного богопознания. При первом упоминании об этом принципе он кратко характеризует благочестие как “веру, соединенную с трепетным страхом Божьим”, который “подразумевает добровольное почитание и влечет за собой подобающее служение”. Они появляются, когда люди “усвоят как следует, что они всем обязаны Богу, что они любовно вскормлены на его отцовской груди, что в Нем источник всякого блага”. Слово “pietas” чрезвычайно часто встречается в сочинения Кальвина, и в “Наставлении” он использует его словно колокольный звон, зовущий нас отвергнуть соблазны секулярного интеллектуализма. “Для Кальвина, – пишет Эмиль Думерг, – религия и благочестие – одно и то же”. “Благочестие, – утверждает Митчел Хантер, - было ключом к его характеру. Он обладал душой, одержимой Богом. Теология не занимала его как наука сама по себе: он посвятил себя теологии, видя в ней поддерживающую конструкцию всего того, что значила для него религия”. Его религиозная позиция предполагала благодарность, любовь и послушание как необходимые предпосылки здоровой теологии. Поскольку “мы всем обязаны Богу”, то на страницах Кальвина мы постоянно сталкиваемся с Ним лицом к лицу, а не играем с идеями и не взвешиваем мнения о Нем. В результате читатель, независимо от того, согласен ли он с автором во всех деталях, встречает в последнем товарища по религиозной и духовной борьбе. Кальвин в самом деле является исключительно ясным и понятным выразителем религиозных прозрений и духовных побуждений, которые лишь смутно осознают люди, когда стремятся оформить свои мысли о Боге и применить их к своим обязанностям.

Пишущие люди не автоматы, а личности, чьи умы и сердца захватывает то, что они пишут. Даже тогда, когда Кальвин подчеркивает авторитет священных текстов, он не упускает из вида писателя и стремится объяснить саму весть, а не только слова, которыми она выражена. Так, в часто повторяющейся характеристике авторов-апостолов как “надежных и верных писцов” (во французском тексте – “присяжных нотариусов”) Св. Духа, контекст относится не к словам Писания как таковым, но, скорее, к боговдохновенному учению, которое они выражают. У Кальвина не было систематически разработанной доктрины о боговдохновенности. Если в его сочинениях и находятся места, где он, как кажется, ассоциирует ее с самими словами, то в большинстве случаев он прежде всего озабочен тем, чтобы вывести читателя за пределы слов – к вести, к посланию. Чтобы установить подлинную точку зрения Кальвина, следует, помимо “Наставления”, обратиться к его “Комментариям”. Для Кальвина эта проблема не имела такого значения, как для многих современных теологов и библеистов. Кальвин, несомненно, без всяких оговорок желал бы доказать абсолютную точность Писания; однако он открыто признает, что некоторые отрывки не отвечают требованиям непогрешимости на вербальном уровне. Так, он отмечает неточно процитированный Павлом Пс 50/51:4 в Рим 3:4 и приходит к выводу: “Нам следует знать, что апостолы, воспроизводя слова Писания, часто чувствовали себя вполне свободно (liberiores), поскольку считали достаточным, если они приводят их в согласии со смыслом”. Поэтому они не относили слова к вопросам совести (“quae non tantum illis fuit verborum religio”). Приведенное здесь выражение “verborum religio” часто встречается в “Наставлении” в целях язвительной критики оппонентов, которые с деланной скурпулезностью настаивают на каждом слове какого-либо толкуемого отрывка. По отношению к библейским писателям Кальвин свободно применяет свое тонкое чувство стиля. “Иоанн, гремящий с высот” противопоставляется другим евангелистам, которые пользуются “простым, приниженным стилем”, однако это не влечет за собой различий в самой вести. “Изящество” Исайи и “грубость” Амоса на равных служат выражению “величия” Св. Духа.

Божественный авторитет Святого Писания не основан на каком-либо постановлении Церкви. Скорее наоборот, Церковь построена на Писании. То, что автор Писания – Бог , может быть доказано рационально, но было бы совершенно бесплодным строить на этом здоровую веру. Его авторитет удостоверяется сам собой для тех, кто пребывает под водительством Св. Духа. Свидетельство Духа превосходит любые доводы. Убежденность в его божественной истине, как того требует благочестие, приходят к нам только тогда, когда Св. Дух, говорящий через пророков, проникает в наши сердца. Тогда мы сознаем, что Писание “изошло из уст Бога при посредничестве людей”. Дух тоже является его Толкователем и запечатлевает его учение в сердце читателя. Так что с точки зрения Кальвина Библия для верующего – непогрешимая книга истины, когда ее читают под водительством Св. Духа. Более того, организующим принципом Св. Писания является откровение о Христе, а главной целью – подготовка нас к принятию Христовой благодати, дарующей жизнь. “Писание нужно читать, – говорит Кальвин в Комментарии к Евангелию от Иоанна, – с целью найти в нем Христа”. Важно понять, что в фокусе “Наставления” находятся не суверенность Бога, не предопределение и не требование послушания Слову Божьему самому по себе, а постоянное обращение к Иисусу Христу, которого позволяет познать записанное Слово.

Из Библии Кальвин извлекает принципы, на которые должны ориентироваться организация и дисциплина Церкви и публичные богослужения. Это означает, что все нововведения после апостольских времен следует подвергнуть суду Писания. Оно дает в руки Кальвину оружие, с помощью которого он атакует суеверия и предрассудки, господствовавшие, как он отлично видел, в дореформационной Церкви, клонившейся к упадку. Он также сурово критикует тех своих современников, которые выступают с опрометчивыми, безответственными и искаженными толкованиями фрагментов Писания. В связи с этим можно сказать, что его трактовка Мф 26:26 (“Сие есть тело Мое”) в дискуссии о Тайной вечере является кратким изложением его метода:

“Что касается нашего исследования, то в нем не меньше послушания, нежели стремления достичь здравого понимания этого отрывка, как мы должны поступать и в отношении всего Писания. И мы не хватаемся поспешно, с извращенным рвением и без должной проницательности за первое, что приходит нам в голову. Напротив, после долгих размышлений мы принимаем тот смысл, который предлагает нам Дух Божий. Полагаясь на этот смысл, мы смотрим сверху вниз на все, что земная мудрость ни выдвигала бы против Духа. В самом деле, мы держим наш ум в узде, так что они [наши противники] не осмеливаются произнести против нас ни слова. И смиряем их, так что они не осмеливаются противостоять этому”.

На протяжении всего “Наставления” очевиден признаваемый самим Кальвином его долг перед Блаженным Августином. При повсеместном распространении среди схоластов полупелагианского воззрения на возможности человека в предшествующую Кальвину эпоху вновь начало утверждаться учение Августина о том, что человек нравственно беспомощен и целиком зависит от Божьей милости. После Готтшалька из Обре, осужденного за ересь в 849 г., первым выдающимся представителем подлинного августинизма был ученый-теолог и церковный деятель Томас Брадвардин (Бредуордайн, Bradwardine), которого называли “doctor profundus”. Он умер сразу после его посвящения в архиепископа Кентерберийского в 1349 г. В большом трактате “О деле Божьем против Пелагия” (“De causa Dei contra Pelagium”) Брадвардин признается, что в молодые годы безрассудства и тщеславия он проникся пелагианскими понятиями и они господствовали в его уме; однако позднее его “посетил” сам Бог “словно в сиянии благодати”. Привычно цитируя Августина и Библию, он доказывает, что “благодать дается gratis”, не за предшествовавшие дела и что предопределение “соответствует свободной (gratuitam) воле Бога”, независимо от дел. Схожих воззрений придерживался Григорий Риминийский, скончавшийся в 1358 г. в ранге главы Ордена августинцев. В этом разделе вероучения учениками Августина были ДЖ. Уиклиф (Виклеф) и Ян Гус. Последний, хотя и был в меньшей степени последователем Уиклифа, чем полагали его обвинители, все же едва ли он был меньшим августинистом, чем Уиклиф.

Уже было сказано, что “Реформация, рассматриваемая изнутри, является окончательной победой учения Августина о благодати над его же учением о Церкви”. Степень зависимости Лютера и Кальвина от Августина трудно определить, однако очевидно, что оба реформатора открыто признавали, что обязаны ему очень многим, при этом ни в коем случае не отказываясь от проверки его воззрений Св. Писанием. О Кальвине можно сказать, что он достиг кульминационного пункта позднего августинизма. В самом деле, в свои рассуждения о человеке и спасении он включил так много отрывков из Августина, что его учение в этом аспекте представляется продолжением дела его великого предшественника. Что же касается эпизодических случаев отхода Кальвина от Августина, то они характеризуют его как критичного ученика. Кальвин идет дальше Августина в утверждении двоякого характера предопределения, когда осуждение отверженных объясняется специфическим решением непостижимой воли Бога. Очевидно, это утверждение стало важным составным элементом теологии Кальвина вследствие никогда не ослабевавшей в нем убежденности в ничем не обусловленной суверенности Бога. Эта убежденность сформировалась под воздействием как чтения Св. Писания, так и личного опыта. Он чувствовал себя обязанным закрыть всякую лазейку для мнения, будто что-либо происходит иначе, нежели как под управлением божественной воли. Человек совершенно не в состоянии способствовать своему спасению; но избранничество не обусловлено предзнанием Бога относительно веры и доброты человека.

Проклятие, предвечно наложенное на отдельных людей, было ортодоксальным почти никогда не оспариваемым верованием. Как и некоторые августинисты до него, но с большей настойчивостью и последовательностью Кальвин связывал это осуждение с действием суверенной воли Бога: все происходящее с человеком было определено предвечным решением Бога, и некоторым суждена вечная скорбь. Можно сказать, что здесь Кальвин связал воедино две теологические тривиальности. Результат, однако, оказался шокирующим для его собственного сознания и неприемлимым или мучительным для многих его читателей. Ужасно (horrible) сознавать, что, хотя это решение как-то связано с самим отверженным, оно не может быть изменено и его нельзя избежать. Кальвин снова и снова повторяет учение об осуждении с совершенной определенностью. Он не довольствуется сведе’нием функции воли Бога к тому, чтобы неизбранным не была дарована его спасающая милость: действие Божьей волисостоит не в “пренебрежении”, но в “осуждении”. Если ап. Павел говорил: “Кого хочет, милует, а кого хочет, ожесточает” (Рим 9:18), – то Кальвин произносит сходный лаконизм: “Когда Бог проходит мимо, он осуждает”.

Кальвин особенно подчеркивает значение того преображения души, которое называется возрождением. Оно достигается через искреннее покаяние, предполагающее “умерщвление плоти и оживление духа”. Если мы участвуем в смерти Христа, наша ветхая природа распинается, а если разделяем с Ним воскресение, то обновляемся в образе Божьем. Мы, так сказать, вовлекаемся в новое духовное предприятие, начинаем последовательно приближаться к совершенству, которое в этой жизни полностью недостижимо. Подобная неполнота ни в коем случае не должна быть поводом для отчаяния: она, скорее, связана со все более ощутимой реальностью будущей жизни, к которой устремляются наши мысли.

Заключительная глава книги – “Гражданское правление” – одна из самых впечатляющих частей трактата. … Кальвин, несомненно, всегда ощущал важность выработки позитивной концепции политики как одной из составляющих его защиты Реформации и как практической защиты доктрин, провозглашаемых в трактате. Как известно, его переписка полна свидетельств о его интересе к политическим событиям, которые могли бы повлиять на судьбы евангелической религии. Хотя и верно, что главное для Кальвина – это служение политического сообщества Христовой церкви, не было бы ошибкой сказать вслед за Вильгельмом Низелем, что “его не интересовало ни государство само по себе, ни даже христианское государство”. Он с возмущением отвергал точку зрения “фанатиков”, которые в своем стремлении к духовному христианству высокомерно отворачивались от политических интересов и обязанностей. Мысль об уничтожении государства как политического института была для него отвратительна и абсурдна. “Его [государства] значение для человека не меньше, чем хлеба, воды, солнца и воздуха; более того, его место гораздо возвышеннее и почетнее”. Оно служит целям поддержания общественной жизни человека, и этой его функцией ни в коем случае нельзя пренебрегать. Но высшая функция государства заключается в утверждении нравственного порядка в человеческих делах и в защите публичных форм христианской религии. Церковь, согласно Кальвину, свободна от контроля государства, но она должна быть уверена в его благожелательности и поддержке.

на первую страницу   вопросы теологии   оглавление